ГОСТЕВОЙ РЕЖИМ — что это такое?

23.09.14 Друзья!!!! Прошу максимальный репост! Очень полезная информация для тех, кто думает о том, чтобы принести пользу детям, которые по разным причинам остались без родителей!
ГОСТЕВОЙ РЕЖИМ:
Читать далее ГОСТЕВОЙ РЕЖИМ — что это такое?

Сколько тратят благотворительные фонды на себя?

Бф Только Лучшее Детям

Успешная благотворительная организация или фонд в год собирает пожертвований на десятки, а то и сотни миллионов рублей. Сколько же из этих миллионов идет на содержание самого фонда?

Пока директор крупной благотворительной организации, функционирующей под опекой одной из государственных монополий, вела переговоры, без присмотра осталась ее сумочка. Когда дама вспомнила о ней, оказалось, что сумочку украли. В милицейском протоколе стоимость похищенного имущества оценивалось в 120 тысяч рублей…

Когда такие истории становятся достоянием общественности, люди, занятые в благотворительной сфере чувствуют себя неуютно. Однако вопросы, сколько денег люди, привлекающие пожертвования, тратят на свое содержание, в том или ином виде возникают очень часто.

В нашем обществе очень распространено ошибочное мнение, что люди, занимающиеся сбором и распределением пожертвований (занятые в благотворительной сфере) должны работать или бесплатно или за символическую плату.

Большинство людей делают пожертвования именно для нуждающихся или больных людей, то есть благополучателей, а не на административные расходы благотворительных организаций и на зарплаты сотрудников фонда.

Это происходит оттого, что у нас благотворительность рассматривается только с точки зрения морали, и при этом практически никто не обсуждает ее экономические стороны. Доля благотворительности в ВВП России составляет менее одного процента, в то время как в Нидерландах доля «третьего сектора» составляет 15,8%, в США – 7,5%, Японии – 5% и т.д. Можно ли осуществлять такую масштабную деятельность только на добровольно–любительской основе?

Как пояснила директор благотворительного фонда «Перспективы» Мария Островская, за свою работу в фонде не получают деньги только учредители, правление и попечительский совет. Все остальные сотрудники и специалисты фонда получают зарплату, поскольку они осуществляют свою профессиональную деятельность, и ничем не отличаются от людей, работающих по найму в других сферах. Разница состоит лишь в том, что благотворительная организация оказывает услуги определенным группам людей либо бесплатно, либо на льготных условиях.

Таким образом, деятельность некоммерческих организаций заключается в оказании услуг как благополучателям, так и донорам. Благотворительные организации также занимаются предоставлением информации донорам о нуждающихся в помощи, о репутации некоторых благополучателей. Разработкой собственных методик работы, адаптацией опыта зарубежных коллег, проведением экспертной и аналитической работы и т.п.

Сложность деятельности НКО заключается в том, что они предоставляют услуги одним, а оплату получают от других людей.

Основными источниками привлечения средств являются пожертвования от юридических и физических лиц. Сбор пожертвований осуществляется различными способами: банковскими переводами, через терминалы или ящики для пожертвований, с помощью благотворительных аукционов и прочих мероприятий. НКО получают гранты Общественной палаты, отечественных и зарубежных фондов. Помимо этого в последнее время власти выделяют благотворительным организациям субсидии, включают их в целевые программы, позволяют им участвовать в тендерах на получение госзаказов.

Глава благотворительного фонда «Добрый город Петербург» Анна Шматко отметила, что в идеале каждый источник дохода должен составлять около 30% от бюджета БФ, однако чаще всего случается так, что одни фонды зависимы от грантов, а другие только от денег, выделяемых городским или государственным бюджетом.

По закону благотворительная организация может заняться предпринимательской деятельностью. При этом получаемая прибыль будет облагаться налогами на общих основаниях, а затем направляться на реализацию целей, прописанных в уставе БО. К примеру, фонд «АдВита» создал ООО «Помогать легко», которое занимается выпуском сувенирной продукции и открыток. Прибыль от проданной продукции направляется в фонд в виде пожертвования.

Собранные средства благотворительные организации тратят в зависимости от выбранной сферы деятельности.

Часть фондов только собирает деньги, а потом распределяет их, не осваивая. К этим фондам относятся «Подари жизнь», Российский фонд помощи, «Линия Жизни», «АдВита».

Другая часть фондов не только собирают средства, но и осваивают их. Как правило, такие организации занимаются решением определенных социальных проблем («Ночлежка», «Теплый дом», «Родительский мост» и т.п.). Деятельность таких фондов направлена на изменения системного характера, а значит, требует привлечения квалифицированных специалистов.

Согласно закону, НКО и благотворительные фонды обязаны не менее 80% собранных средств направить по назначению, то есть на благотворительную деятельность. На самом деле, большинство БФ тратят на свое содержание гораздо меньше 20%. Например в «АдВите» в прошлом году на помощь пошло 96% собранных средств, в «Перспективах – 85%. При этом большинство затрат фонда идет на оплату труда специалистов (педагогов, психологов, инструкторов по ЛФК, воспитателей и т.п.) и на расходные материалы.

Таким образом в разрешенные законом 20% бюджета входят затраты на оплату труда специалистов, аренда помещений, привлечение и обучение сотрудников, расходные материалы, связь, а также расходы, связанные с организацией фандрайзинга.

Конечно, самая расходная статья – это оплата труда специалистов. По мнению директора благотворительного фонда «Солнце» Елены Кузьминой, зарплата воспитателей, педагогов, социальных педагогов, психологов должна быть на порядок выше, чем в государственных учреждениях. Дело в том, что сотрудники фонда имеют дело со сложными детьми, работа с которыми эмоционально тяжела. Люди, работающие в благотворительных организациях, живут своей работой, они не могут просто встать и уйти, сказав, что их рабочий день завершен. Люди выкладываются полностью, поэтому они должны иметь возможность восстанавливаться, то есть хорошо отдыхать, питаться, лечиться у хороших врачей. В противном случае люди быстро «перегорают». Работать с кризисными группами людей очень тяжело, поэтому люди должны получать за этот тяжелый труд достойную зарплату.

Каждый фонд имеет свою зарплатную политику. В некоторых НКО считают, что зарплата не должна играть главную роль, поскольку смыслом должен быть результат работы. А, например, председатель правления ОхтаГрупп» и член попечительского совета БФ «Тёплый дом» Владимир Свиньин считает, что зарплата сотрудников фонда должна быть рыночной и ее нельзя сравнивать с зарплатами в коммерческих организациях или в бюджетной сфере.

Существуют адекватные зарплаты и не адекватные. Если человек реально делает больше, чем нужно за ту зарплату что ему платят, то человек начинает самостоятельно «добирать» до рыночного уровня оплаты. Это особенно хорошо видно на примере здравоохранения, детских садов, ЖКХ и прочих бюджетных сфер.

Несмотря на то, что НКО предоставляют свои услуги бесплатно, качество этих услуг должно быть на высоте. Значит, работу должны выполнять настоящие и грамотные специалисты. Если же в НКО не будет рыночных зарплат, то в штат придется набирать тех, кто будет согласен на маленькую зарплату. Чаще всего на такие условия соглашаются только неопытные специалисты и т.п.

Внутренняя мотивация людей занятых в благотворительной сфере, отличается от других людей. Многие люди просто рады встретить здесь своих единомышленников. В последнее время в НКО стали приходить люди из коммерческих структур, особенно на должности директоров по развитию и фандрайзеров.

Изменяется сознание людей, они испытывают определенное разочарование в ценностях общества потребления и ищут новый смысл своей жизни. Особенно это стало заметно среди молодых людей с активной жизненной позицией.

Как пояснила директор по развитию «АдВиты» Анна Косарева, в прошлом — заместитель директора по рекламе ЗАО «Бонниер Бизнес Пресс», в больших корпорациях люди ощущают себя маленькими винтиками, когда как в НКО у человека не существует рамок. Для амбициозных людей это огромное пространство для реализации своего творческого потенциала.

Читать далее Сколько тратят благотворительные фонды на себя?

Подайте на благотворительность, или Что делать с лжеволонтерами

Юношей и девушек, иногда совсем подростков, которые собирают на улицах деньги на помощь больным детям или на детский дом, можно встретить в нашем городе на Владимирском и Литейном, у торговых центров и в самих ТРЦ, да еще много где. Они стоят или прохаживаются, облаченные в белые футболки с логотипами каких-то фондов, с ящиками для пожертвований, с шариками, которые пытаются настойчиво подарить за символическую плату в целях благотворительности. Но на поверку оказывается, что эти сборы – обычное мошенничество. И в чью пользу собираются деньги, остается только гадать.
Подайте на благотворительность, или Что делать с лжеволонтерами

Если вы заинтересуетесь и попытаетесь выяснить у этих волонтеров, что за фонд, на кого идет сбор, то вам даже предъявят в прозрачном файлике ксерокопию свидетельства о регистрации некоего фонда. Даже договор могут показать о сборе пожертвований ради детдома или больного ребенка, или еще какие-нибудь документы. В общем, бумажки есть.

«Пока живут на свете дураки…»

Но побирающиеся на улице юные граждане ничем не отличаются от персонажей из фильма «Буратино». Помните Лису Алису и Кота Базилио: «Пока живут на свете дураки, обманом жить, нам, стало быть, с руки». Это касается не только юных лжеволонтеров, но и тех, кто стоит за ними – взрослых дяденек и тетенек, которые создают лжефонды или собирают деньги от имени фондов настоящих, с безупречной репутацией. Чтобы рекрутировать молодежь, такие предприимчивые деятели размещают объявления, например, на сайтах, где люди ищут работу, или в соцсетях – «нужен волонтер-промоутер».

Содружество благотворительных организаций «Добрый Питер» выступило организатором состоявшегося в Петербурге круглого стола «Проблемы противодействия мошенничеству в сфере благотворительности». Обсуждали, что делать, потому что попрошайки, что называется, достали.

Анна Типикина из фонда «Добрый Питер» рассказала, что фонд опросил 30 петербургских НКО. Оказалось, что 15 из них сталкивались с подобного рода мошенниками, половина из которых побираются на улицах и в торговых центрах, а 5 – прикрываются именами тех самых благотворительных организаций, сотрудники которых с удивлением узнали, что кто-то от их имени собирает деньги.

Особо, мягко говоря, поднадоел так называемый благотворительный фонд «Аурея» (http://aureya.org/) , зарегистрированный в Красноярском крае, в городке Уяр (бывшая станция Клюквенная) с населением чуть более 12 тысяч жителей. Загляните на сайт этой организации, особенно в графу «Отчеты» – там найдете лишь фото детей с победными реляциями «сбор закрыт» и «собрано свыше 900 тыс. рублей». На что собирали, как собирали, какие клиники лечили и от чего – этого вы там не найдете. «Аурея» успешно собирает средства с легковерных граждан и в Петербурге.

Преступная благотворительность

Тем, что к сбору пожертвований на улицах привлекаются несовершеннолетние, озаботились в ГУ МВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Из главка еще в марте этого года было направлено официальное письмо председателю комитета по образованию правительства Петербурга Жанне Воробьевой и председателю комитета общего и профессионального образования Ленинградской области Сергею Тарасову (копия письма имеется в редакции).

В письме, подписанном заместителем начальника полиции по охране общественного порядка полковником Виктором Подколзиным, говорится о том, что «в последнее время участились случаи вовлечения несовершеннолетних в мошеннические действия взрослыми лицами, действующими от имени благотворительных организаций».

«В действиях лиц, вовлекающих подростков в деятельность благотворительных фондов, формально усматривается состав преступления, предусмотренный ст. 150 УК РФ (Вовлечение несовершеннолетних в совершение преступлений) и 159 УК РФ (Мошенничество), а также нарушение прав ребенка», – говорится в письме. В нем приводятся конкретные примеры – на какие фонды «работали» подростки, как узнали о «волонтерском заработке» (как правило, из соцсетей).

Например, фонд «Доброта». «При проведении проверки установлено, что зарегистрирован фонд в городе Пятигорск Ставропольского края, – говорится в письме главка. – Телефон, указанный на сайте, при многочисленных попытках связаться, не отвечает. На сайте дана информация о том, что фонд занимается помощью детям-инвалидам, однако отчетность о движении денежных средств общественности не представлена». В письме предлагается в рамках классных часов и родительских собраний «довести информацию об участившихся случаях влечения несовершеннолетних в противоправную деятельность, связанную со сбором денежных средств на благотворительность».

Как рассказывает Инна Сергиенко, одна из организаторов пабликов в соцсетях «Остановим лже-волонтеров» (https://new.vk.com/club88154466 https://www.facebook.com/groups/1377688942530604/?fref=ts) , среди «благотворителей» попадаются весьма изощренные граждане. Они, собирая немалые средства, могут «отстегнуть» по доброте душевной бедному благополучателю тысяч, к примеру, шесть, или полторы, цинично заявляя при этом: «Да эта мамаша нам ноги готова целовать». Есть и такие, которые, учуяв полицейскую проверку, срочно делают официальный сайт своего фонда, правда, убогий и с грамматическими ошибками, и даже дарят мебель дому ребенка аж на 28 тысяч, собранных непосильным трудом денег. Но больше никаких следов благотворительности этой организации в интернете найти не удается.

Что делать?

Проблема лжеволонтеров актуальна для всей России, бизнес попрошаек поставлен на широкую ногу. Они пользуются тем, что и народ у нас жалостливый, и о том, как реально работают фонды, у нс знают мало, и тем, что человеку проще сунуть попрошайке сто рублей и думать «я хороший», чем остановиться и задуматься – а куда реально отправится эта сотенная бумажка?

Сейчас, во время экономического кризиса, попрошаек от лжеблаготворительности стало больше. Что делать? Участники круглого стола пока приняли такое решение – предложить от имени городского НКО-сообщества публично отказаться от сборов пожертвований в ящики на улицах. Участники согласились с предложением разместить в городе социальную рекламу, разъясняющую петербуржцам простую идею – все ответственные НКО города собирают пожертвования только на организованных площадках и только силами совершеннолетних волонтеров.

Следующим этапом совместного обсуждения – что делать, чтобы лже-благотворители не собирали с граждан деньги, – будет разговор о том, как не допустить их побираться в торговых центрах. Ведь эти люди не только наживаются за наш с вами счет, но и наносят существенный репутационный урон настоящей благотворительности.

Галина Артеменко

Читать далее Подайте на благотворительность, или Что делать с лжеволонтерами

Женщина в благотворительности: отзывчивая, стрессоустойчивая… и согласная на низкую зарплату

Исключительно ли женское дело – благотворительность? На этот и другие вопросы отвечают 7 известных женщин, занимающихся благотворительностью.

Известно, что в сфере благотворительности женщины активнее мужчин. Мы спросили нескольких ярких представительниц сектора: правда ли это, почему женщинам удается делать добрые дела лучше, чем мужчинам, какие чисто женские качества помогают чего-то добиться в области благотворительности и как привлечь больше мужчин к благотворительной деятельности? Читать далее Женщина в благотворительности: отзывчивая, стрессоустойчивая… и согласная на низкую зарплату

Не сгореть, не уйти, не сломаться

Трудно, страшно, на пределе сил – все бывает в волонтерской работе. Некоторые уходят. Какие качества нужны людям, работающим в благотворительности, чтобы остаться, не сгореть и не сломаться?


Читать далее Не сгореть, не уйти, не сломаться

На что вообще имеет право семья с ребенком-инвалидом?

Dislife перечисляет все федеральные выплаты и льготы, которыми могут пользоваться родители детей с инвалидностью. Юридические подробности — в прикрепленном файле. Мы постарались собрать все вместе и ничего не забыть.

Читать далее На что вообще имеет право семья с ребенком-инвалидом?

«Найди такого, чтобы не отличили от своего!» — а в каком месте тут про ребенка?

Полюбили, потому что похож?

КСЕНИЯ ТУРКОВА |
Ксения Туркова – о том, как люди, желающие усыновить ребенка, могут забыть о его праве быть самим собой.
Фото: changeonelife.ru
 Фонд «Измени одну жизнь» на днях запустил необычный сервис, он называется «Одно лицо». Это ресурс для будущих приемных родителей, которые только готовятся усыновить ребенка. Загружаешь свое фото, ждешь несколько секунд – и на экране появляется портрет ребенка, который на тебя похож. База подбирает малыша, чтобы был «как свой».

Ксения Туркова

В соцсетях и на форумах стали спорить: а этично ли вообще выбирать ребенка вот таким способом? Похоже на выбор мебели в интернет-магазине с поиском по заданным параметрам.

Противникам сервиса возражали: что же тут плохого, если родители хотят похожего на них ребенка? Нормальное желание, и никто не вправе им в этом отказать.

Правы и те, и другие. Конечно, принцип «показать товар лицом» в процессе усыновления присутствует.

«Чистоплотен, хорошо управляем, выполняет поручения взрослых, обслуживает себя сам» – такие характеристики ребенка можно встретить в анкетах-видеороликах, которые показывают в программах об усыновлении.

Ужасно, но порой все это действительно напоминает рекламу каких-нибудь пылесосов, достоинства которых расписывают приходящие на дом распространители.

Но ведь именно такие анкеты и, как это ни цинично звучит, «хорошая реклама» повышают шансы детей на обретение семьи. Чем лучше ребенок сфотографирован, чем активнее о нем распространяется информация – тем больше вероятность, что он найдет своих родителей.

Безусловно, на это работает и сервис «Одно лицо». Своеобразная гарантия найти похожего придает решительности. Ведь многие боятся усыновления именно из-за риска непохожести, чуждости – и внешней, и связанной с характером, и генетической.

Журналист Мария Эйсмонт, мама троих детей, один из которых усыновленный, считает, что такие сервисы хорошо бы сопровождать чем-то вроде бегущей строки или выскакивающего экрана с надписью «В семье нуждается любой ребенок, а не только похожий на вас». Что-то вроде предупреждающих надписей на сигаретных пачках: ты можешь поступать, как хочешь, но тебе дают дополнительную информацию, и ты можешь задуматься.

У двух дочерей Марии – другой цвет кожи, и они с мамой совсем не «одно лицо». Одна девочка приемная. И элемент выбора по схожести в этой семье был, но только использовала его не мама, а дочка:

«Лолу – мою приемную дочь – выбрала моя старшая дочь Софи, с которой мы смотрели базу: «Смотри, у нее волосики, как у меня, у нее глазки, как у меня, давай возьмем!». Мы взяли. Других не смотрели даже. Мне было важно, чтобы моя старшая дочь приняла младшую, полюбила, захотела сама. На самом деле сходство исключительно внешнее – трудно найти двух менее похожих личностей, чем мои девочки».

Фото Александра Сорина/ facebook Марии Эйсмонт

Но эта история стоит особняком – она не про родителей, не про их желание во что бы то ни стало найти ребенка «чтоб как свой». А мне во всей этой истории кажется самым опасным именно этот посыл к будущим мамам и папам: «Найди такого, чтобы не отличили от своего!»

В этом, как мне кажется, кроется суть пока незрелого отношения к усыновлению в России. Многими оно по-прежнему воспринимается как свидетельство неудавшейся личной жизни, проблем со здоровьем или не очень счастливого брака «Бедняги, как жалко их, своих-то нет, взять пришлось!», «Усыновили? Поздравляю! А что, со своими никак?» Все эти «сочувственные» вопросы и реплики слышали в свой адрес многие усыновители.

Призыв найти похожего не выходит за рамки этой парадигмы. Найди такого, чтобы окружающие не отличили его от своего. Найди такого, чтобы никто не подумал, что он приемный.

Нам как будто предлагается взять «подделку», чтобы выдать ее за подлинник. Но нет ли тут подмены? Не является ли эта «подделка» сама по себе оригиналом? Что плохого в том, чтобы окружающие видели непохожесть и понимали, с чем она может быть связана?

Ведь в этом и есть суть усыновления: это просто альтернативный способ появления ребенка в семье. А не суррогат, который хочется подобрать так, чтобы было «ничего незаметно».

Прекрасно, что есть проекты, тем более такие, как «Измени одну жизнь», и люди, которые приближают детей к их потенциальным семьям.

Обидно то, что этих детей многие пока не готовы любить любыми – и похожими на нас, и совсем другими.

http://www.pravmir.ru/polyubili-potomu-chto-pohozh/

Читать далее «Найди такого, чтобы не отличили от своего!» — а в каком месте тут про ребенка?

ребенок ни за что не возьмет знание у того, кто его не любит (с) и я с этим согласна!

Не так давно «Мел» писал о качествах, которыми должен обладать каждый учитель, считающий себя профессионалом. Но, что немаловажно, есть совершенно необходимые принципы, которым должен следовать абсолютно каждый родитель. Почему так важно всегда быть на стороне ребенка — рассказывает Ольга Карчевская.

Читать далее ребенок ни за что не возьмет знание у того, кто его не любит (с) и я с этим согласна!

Хочешь узнать, кто ты – усынови ребенка

ГЕЛИЯ ХАРИТОНОВА |
Усыновление ребенка – шанс увидеть себя самого, убеждена Гелия Харитонова, которая делится с читателями «Правмира» своим вполне аскетическим опытом.
Фото: gazeta.ru
Вселенская любовь ко всем сиротам

Я уже и не припомню, когда и как пришла мысль об усыновлении. То сюжет по телевизору покажут о брошенном ребенке, то на статью где-нибудь наткнусь про детский дом, короче, переживала, жалела, плакала, и в итоге пришла ко мне вселенская любовь ко всем брошенным детям. Ага. Вот прям всех бы забрала… Года два это вынашивалось. На эмоциях такие дела не делаются.

Муж мой был в шоке поначалу. Ему такая мысль никогда не приходила в голову, он был счастлив быть отцом своим родным детям и о том, чтобы стать отцом неродному ребенку, не думал никак и никогда.

Но капля камень точит, а я, как ржа железо, его точила. Года два. Т.е. вот пока сама вынашивала, его и точила, мне порой кажется, что не только ему нужны были эти мои докучания, но и мне: я, проговаривая, как бы укреплялась в мысли об усыновлении. В итоге он согласился, «из любви ко мне» – он так сказал.

Дети были маленькие совсем, я с ними и не говорила особо, сказала только, что скоро у нас будет еще один ребенок, они кивнули, спросили что-то типа «а когда?», и все. Старшая дочь, ей было уже около 20 лет, ничего не сказала, но мне кажется, она не приветствовала эту затею. Самое тяжелое было с мамой. Она была категорически против. Приводила известные доводы от пресловутых генов, которые «пальцем не задавишь», до того, что обделю любовью своих, а он, пришлый, вырастет и всех поубивает…

Как выбрать ребенка? Это ж не магазин

Начали мы с мужем потихоньку документы собирать. При этом я совершенно не понимала, как буду выбирать ребенка, это ж не магазин. Не представляла себе практического решения этого вопроса. Очень просила Бога указать мне путь к своему ребенку.

И однажды попала на мероприятие, где познакомилась с женщиной – воспитателем детского дома из районного города. Я тогда четко поняла, что именно ради нее я тут и оказалась. Обрисовала ей свою ситуацию и просила либо помощи, либо совета. Она и говорит: у меня как раз на примете есть такой мальчик, я бы его сама усыновила, но возраст уже не позволяет (предпенсионный). И я, не глядя, четко полагая, что это промысел Божий, решаю про себя, что именно этого ребенка я и буду забирать.

А потом, пару дней спустя, когда она мне по «электронке» выслала его фото, я аж отпрянула от монитора – настолько это был не «мой» ребенок. Вот не приняла я его сразу. Но успокоила себя, уговорила, что это первое впечатление такое неверное, всего лишь фото и прочее. И решила не отступать…

Ваня – мое зеркало

Забрали мы Ваню домой после суда, а я чувствую, вернее не чувствую не только любви, а просто неприязнь у меня даже к этому ребенку: незнакомый и неприятный запах, другое телосложение, волосатость рук, ног, спины, ногти – все не такое, как у моих детей, и ест он, издавая характерные звуки, и говорит с каким-то ужасным акцентом, и плачет противно, и смеется так заливисто – невыносимо.

В общем, когда от этого целого мира брошенных детей, который я так любила на расстоянии, отделился всего лишь один-единственный маленький человечек, обнаружилось, что полюбить-то я его и не в состоянии… Зато моя мама полюбила Ваню сразу и навсегда.
Я была на грани. Перечитала кучу литературы, пока мне мудрая приемная мама не дала информацию о том, что, оказывается, 60 процентов усыновителей переживают так называемую депрессию усыновителей, и перечислены там были как раз все мои симптомы.

А потом… Потом и поныне я понимаю, что Ваня – это мое зеркало. Благодаря этому ребенку я узнала, что же на самом деле я из себя представляю.
Было все беспросветно и тяжело. Никаких вспышек радости, никакого умиления, никакого сострадания – ни-че-го. Только ужас от содеянного. Ужас от самой себя, что я-то думала о себе, что я в целом неплохой человек, а оказалась такой вот дрянью, которая не может полюбить несчастную сиротку.

Разочарование в себе было очень сильно. Нелюбовь к ребенку тоже. Я, например, могла смотреть на него и думать: как можно так есть, так шмыгать носом, так ходить, так кривить рот при плаче… до бесконечности.

Однажды я в очередной раз вышла из себя, а он все ревел и ревел, я подошла к нему, взяла его за плечи и сказала: посмотри, на кого ты похож, и повернула его лицом к зеркалу, чтобы он увидел свое искривленное лицо, … но в этот момент я увидела в зеркале свое лицо. Земля ушла у меня из-под ног. Такого страшного, злобного лица я не видела никогда. Оглушенная, я ушла на кухню, у меня был шок от увиденного… Шок от себя.

Особенно тяжело мне было, когда он обижал моего младшего сына. Еще в первый месяц жизни дома Ваня толкнул его на угол стола, у сына пошла кровь, потому что острый угол пропорол ему кожу между бровями, я схватила его на руки, а Ваня прыгал на матрасах и смеялся. Это было ужасно. Мне казалось, я могла его избить в тот момент, и только истекающий кровью сын на руках помешал мне это сделать.

Фото: mk.ru

За мной как будто захлопнулась дверь

В общем, мне казалось, что я совершила самую огромную ошибку в своей жизни. Я ненавидела себя. Но и не отдавала ребенка обратно. Сначала перед людьми было стыдно. Потом надеялась, что все изменится, что вот-вот должна будет прийти любовь, а я вдруг откажусь от него перед самой этой любовью.

А потом, когда стало совсем невмоготу, я просто представила, как я его отдаю назад, я попыталась внутри себя прожить это, подробно, пошагово: как отвожу его назад в детдом, как он плачет, оглядывается, когда его за руку уводит воспитатель, как я возвращаюсь, что говорю детям, как продолжаю ходить на работу, варить еду, будить детей по утрам, читать им книжки… – в общем жить без Вани. Как могла, внутренне прожила и поняла, что без него мне будет мука еще худшая, что я просто сгорю в своей совести, что все несчастья, которые будут случаться в моей жизни и с моими детьми, я буду относить на счет этого своего преступления, как расплату за него, что я в итоге просто сойду с ума.

Я уже не говорю о том, какой страшный урок предательства и подлой измены я преподнесу своим детям, и как он отразится на их отношении ко мне и на всей их последующей жизни. Поэтому, прожив этот ужас мысленно, я навсегда отказалась от того, чтобы даже думать в сторону того, чтобы вернуть Ваню.

Я успокоилась, за мной как будто захлопнулась дверь. Перестала гнобить себя за нелюбовь, выколупывать ее из себя. Я поняла, что это было б слишком просто и неправдоподобно – принять и полюбить сразу и всем сердцем чужого ребенка. Для этого потрудиться надо. Очень сильно. И от того, как и насколько я потружусь, будет итог.

Вот и тружусь. Над собой. Не над Ваней. Потому что единственный человек, которого я могу изменить, – это я сама. И это гораздо важнее: какой я воспитаю себя рядом с Ваней. А он – мое зеркало, в котором я вижу все свое уродство, всю свою греховность. А раз зеркало показывает мне мою некрасивость, как я могу его любить…

Когда случаются приливы доброты, расположения и симпатии к Ване, я буквально ухватываюсь за них и пытаюсь в этот промежуток вместить хоть что-то положительное –погладить по голове, сказать доброе слово, улыбнуться, похвалить, обнять за плечи. Это невозможно объяснить, это не понять тому, кто через это не прошел.

Но раньше я не могла его обнять. Вот, казалось бы, какая мелочь – обнять, просто наклониться и сомкнуть руки за его спиной, но НЕ МОГЛА. Не смыкались мои руки, не наклонялось мое тело. Но мне одна мудрая приемная мама сказала, что не надо этого делать, если нет желания и потребности, ребенок все равно это чувствует, и такие “объятия” ему не нужны. Дожидаться искренних, теплых, настоящих объятий – и только тогда обнимать.

Что касается детей, то они его со временем полюбили. Это лучшие друзья сейчас, все трое, защищают друг друга, учатся делиться, уступать, прощать. Когда я не могу дать Ване ничего доброго, это делают за меня мои дети, они заполняют ту брешь, которую я пока не могу закрыть.

Именно такой ребенок нужен мне 

Поначалу он был ребенком с типичным девиантным поведением, т.е. отклоняющимся от общепринятой нормы. Он делал то, что делают все детдомовские дети, но особенно меня выводили из себя его крики, плачи и истерики на улице. На пустом месте, ровно на пустом. Из-за пустяка он начинал истошно орать. Успокоить его было просто невозможно.

Он мог долго и протяжно тянуть “ма-ма-а-а-а”, без всякой эмоциональной окраски. Раскачиваться из стороны в сторону. Делать назло. Грозиться убить маму, папу, сестру, брата – он так играл. Но, по большому счету, это был и есть хороший мальчик.

Но для меня это было неважно. Он был просто чужой. Я много раз возвращалась к своему первому ощущению, когда увидела его фото на экране монитора, и думала, что тогда мне нужно было послушаться себя.

Но постепенно я пришла к убеждению, что Господь дал именно этого ребенка в мою семью, мне. Именно такой Ваня нужен мне, чтобы я перестала быть эгоисткой, раздражительной и злобной теткой, чтобы научилась делиться. Вы знаете, мне и по сей день трудно положить лучшую и большую котлету Ване, а не своим кровным детям.

Это все притом, что Ваня нравился и нравится абсолютно всем окружающим, без исключения. И меня это тоже угнетало, я думала: что же я за урод такой, что за никчемная личность, которая не может, вернее, не хочет увидеть все то прекрасное, доброе, щедрое, что есть в Ване. И от этого мне хотелось просто умереть, не быть, не дышать, не слышать, не видеть – просто не существовать, потому что понять и осознать, кем я являюсь на самом деле, было очень тяжело.

Живу так, как умею на данный момент 

Я поняла, что могу прочитать сотни книг по воспитанию, выслушать и увидеть десятки примеров достойных мам, но меня саму это ничуть не приближает к образу той матери, которая, как мне видится, должна быть. Я все время собой недовольна. И лучше выходит, когда я забываю о том, что я плохая мать, и просто живу – так, как умею на данный момент.

Конечно, внешне, я делаю все, что положено – мыть, стирать, убирать, кормить, читать. Но я не играю с детьми в куклы и солдатиков, не учу дочку шить, потому что сама не умею, не учу их убирать квартиру, потому что самой мне это сделать быстрее. Конечно, они моют посуду, помогают приготовить еду, убирают за собой игрушки, постель и проч. Но это ведь норма.

Единственная драгоценность – я очень люблю и любима своим мужем, у нас чудесные отношения, потому что муж – уникальный человек, необыкновенной душевной щедрости, красоты, жертвенности. Мы с ним живем душа в душу, и это видят наши дети. Они как бы находятся в ауре этой любви, согреваются ею и растут в ней. Они видят, как мы заботимся друг о друге, как уступаем, никогда (!) не повышаем друг на друга голос, помогаем друг другу. И я очень надеюсь, что, видя эти отношения, они возьмут все самое хорошее для себя.

Мы идем навстречу друг другу

Я уже не справляюсь с чувством вины. Я перестала заниматься самобичеванием и самоистязанием. Я приняла тот факт, что во мне нет любви к Ване. И уже не ненавижу себя за это. Я поняла, что не могу искусственно ее вырастить. Я могу делать все возможное со своей стороны, очень трудиться душевно, и тогда, быть может, Господь подарит мне любовь к этому ребенку.

Я привыкла к нему. Он безусловный член нашей семьи. Он не раздражает меня. Сержусь, конечно, порой, но я и на собственных детей сержусь, и им выговариваю так же, как Ване. Ему, как мне видится, хорошо у нас.

Я даже несколько лет назад приглашала к нам психолога, чтобы она помогла мне разобраться с собой, с детьми. Она приходила к нам, занималась с детьми, беседовала со мной, и по окончании этого периода сказала мне, что Ване комфортно и хорошо в нашем доме, он чувствует себя уютно. Тогда же я узнала от тематического психолога, что, как правило, из двоих плохо кому-то одному – либо приемному родителю, либо приемному ребенку.

Я этому очень обрадовалась. Я рада, что Ване хорошо. Пусть лучше будет мне так, как есть, чем ему. Вот тех мук я бы, наверное, не пережила – знать, что ребенку в твоем доме плохо. То, что ему хорошо, меня греет и очень помогает. Я ни за что не отдала бы его сейчас никому. И совершенно не жалею о том, что сделала.

Мы идем с Ваней навстречу друг к другу, иногда останавливаемся, делаем привалы, иногда сваливаемся в кювет, порой сворачиваем не на ту дорогу, а то и возвращаемся назад, но мы все равно движемся. И это движение и есть жизнь. Наша совместная, трудная, но вместе с тем очень наполненная жизнь.

Гелия Харитонова

http://www.pravmir.ru/hochesh-uznat-kto-tyi-usyinovi-rebenka/

Читать далее Хочешь узнать, кто ты – усынови ребенка

«А потом мы отвели его обратно в детский дом»

7 рисков приемной семьи: почему детей возвращают в детские дома

«А потом мы отвели его обратно в детский дом» — эта фраза вызывает едва ли не больше негативных эмоций, чем признание, что ребенка сдали государству его кровные родители. Почему сирот возвращают?

Фото с сайта newstes.ru

К угрозе возврата, как к угрозе суицида, надо относиться серьезно, даже если тебе кажется, что это попытка привлечь внимание к себе, стеб или что-то еще.

За время работы ресурсного центра для приемных семей с особыми детьми в фонде «Здесь и сейчас» туда обращались 23 семьи, истощенные до того, что мысль о возврате ребенка в детский дом стала реальным планом. Шесть семей в итоге вернули детей, остальным удалось помочь справиться с ситуацией. Конечно, бывают случаи, когда родители уже не готовы принять помощь. Так, одна из семей обратилась с просьбой найти для их приемного ребенка новую семью. Они обращались уже не в первую организацию и ни к какому другому общению были не готовы.

В любом случае, даже если специалисту кажется, что семья говорит о возврате ребенка в форме «воспитательной угрозы», пытаясь привлечь к себе внимание или даже шутя, к этому, считает руководитель ресурсного центра для приемных детей с особыми детьми Наталья Степина, нужно относиться серьезно. Как и при угрозе суицида, нельзя делать вид, что так и надо и ничего не происходит, – сравнивает она.

Какие проблемы могут побудить приемных родителей отвести ребенка обратно в опеку и подписать отказ, если все они понимают, что это огромный стресс для него и в некотором роде жизненное фиаско для них?

Риск первый: родителям не хватает компетенций

«Нехватка родительских воспитательных компетенций», проще говоря – непонимание, почему ребенок себя так или иначе ведет и как на это реагировать. Например, у ребенка СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности). Пока он мал, родители думают, что справляются, но когда он попадает в школу и «ходит там по потолку», добавляется социальный прессинг. Учителя упрекают приемных родителей, что те плохо воспитали ребенка, а они искренне не знают, что с ним делать – не к парте же привязывать. Постоянно сидеть рядом тоже невозможно. В другом случае ребенок может в 8 или 10 лет хватать все руками, как младенец в три года. «Хватает» – и считает своим, так что его уже называют вором.

«В том и другом случае не работают наказания, работает только помощь», – уверена Наталья Степина. Правда, помощь специалиста будет эффективной только в том случае, если родитель тоже будет потихоньку обрастать знаниями, а с ними и пониманием, что происходит с их ребенком, почему и что нужно делать.

«Если им не до компетенций, мы станем их ресурсом»

Одна семья обратилась в ресурсный центр для приемных семей в феврале и сказала, что в сентябре вернет в детский дом ребенка, усыновленного с 2,5 лет и любимого, который на тот момент учился в первом классе. Ребенок с прекрасной речью, общительный, но его выход в школу превратила жизнь семьи в ад. Кроме того, младшая кровная дочка в семье имела диагноз ДЦП и постоянно нуждалась в реабилитации. Дома каждый день школа обсуждалась со слезами и криками, родители начали срываться и могли ударить ребенка, так что им и самим казалось, что у них ему хуже, чем было бы в детском доме.

«Родители просто не знают, что делать, причем уже долго не знают, а также испытывают давление социальных институтов. На фоне нехватки ресурсов у них наступает истощение. Однако это перспективная ситуация, когда можно помочь», – говорит Наталья Степина.

Если приемная семья так истощена, что им не до освоения новых компетенций (в состоянии аффекта учиться почти невозможно), специалисты центра становятся их ресурсом. Часто бывает нужна социальная помощь – куратор едет в школу и говорит, чтобы теперь за поведение ребенка ругали не маму, а его; психолог центра работает с ребенком и с его приемными родителями, если они на это согласны. Если нужно, для ребенка найдут другую, более принимающую его особенности школу. Всесторонняя диагностика особенностей ребенка происходит параллельно.

«Постепенно мы начинаем рассказывать и показывать родителям, что можно сделать с их ребенком. Во взаимодействии с ребенком мы видим его поведенческие стратегии и отвечаем на них. Когда родители видят, что хотя бы у нас ребенок может долго сидеть на одном месте и слушать, и плюс он ничего ни у кого не стащил, они видят свет в конце туннеля, начинают больше доверять нам, и мы можем помочь семье», – говорит Наталья Степина. Иногда родители, получившие новую стратегию взаимодействия с ребенком, через месяц-другой говорят: «о, мы вам не верили, а оказывается, и от психологов есть польза».

Бывают, впрочем, и люди, не готовые или не способные учиться, им нельзя помочь. Нередко от опеки отказываются бабушки, оформившие ее над внуками после лишения детей родительских прав. Когда дело доходит до подростковых кризисов, бабушки не знают, что делать, и уже не готовы перестраиваться, усваивая новые представления о воспитании.

Риск второй – возрастные кризисы приемного ребенка

С подростками тяжело всегда, даже если с любовью и формированием привязанности у них все нормально. Это время, когда с ними даже должно быть тяжело: молодой человек формируется с помощью протеста, это «сепарация», отделение детей от родителей. Если подростковый кризис смазан, это значит, что он «догонит» человека в 30 лет. Кризис может казаться невыносимым, но чем он интенсивнее, тем короче, если это может утешить приемных родителей.

Иногда возрастной кризис ребенка настигает даже опытные приемные семьи, воспитавшие до того других детей.

Родители часто не готовы к подростковым кризисам. Есть прекрасные молодые приемные семьи, которые сначала ездят в детский дом помогать как волонтеры, потом берут под опеку детей, которые всего лет на 10-15 моложе их самих. У них выстроились детско-родительские отношения, пока ребенок был мал, но он «выскочил» из таких отношений, когда стал подростком. Подросток, как и все дети, нуждается в зоне свободы (зоне уважения) и в зоне безопасности (нужен сильный взрослый рядом, который не пытается стать для ребенка другом, не возлагает на него ответственности за равноправные отношения).

Кровные родственники как фактор риска

Присутствие в жизни приемного ребенка кровных родственников – тяжелый груз для приемных родителей. В школе приемных родителей все декларируют, что готовы принять ребенка со всем его прошлым. Но на практике получается не у всех.

Кровные родители ребенка могут активизироваться в моменты, когда кто-то из них выходит из тюрьмы; могут появляться на пороге без предупреждения и пьяными. Они могут требовать отчета об условиях, в которых живет ребенок, или настраивать его против приемных родителей.

«Чаще всего в этих ситуациях нет медиатора, хотя теоретически органы опеки должны включаться в интересах ребенка. Другой вопрос, хотят ли и умеют ли они этим заниматься. У сотрудников опеки часто нет навыка медиации», – говорит Наталья Степина. На ее памяти не хватило сил коллег, чтобы помочь многодетной, почти профессиональной приемной семье сохранить ребенка, которого они принимали в процессе лишения родителей их родительских прав. Ребенка полгода таскали по судам, что отражалось на его эмоциях и поведении, а приемная семья наслушалась о себе столько нелестного, что решила больше не иметь подобных ситуаций в своей жизни. Несмотря на то, что ситуация не была неожиданной для приемных родителей (их предупреждали), ресурсов семьи не хватило, и они отказались от опеки.

Риск четвертый: меняется структура семьи

Изменение структуры семьи – развод, смерть одного из членов семьи, появление нового ребенка – стресс для любой семьи, в том числе такой, где приемных детей нет. Перестраивается вся система взаимоотношений. Иногда даже потеря работы кормильцем семьи ведет в кризисных семьях к тому, что отказываются даже от кровных детей. Бывает, что супруг может понять, что не справляется с приемным ребенком, после смерти второй половинки, либо ребенок сам начнет реагировать на стресс так, словно мечтает оказаться в детском доме.

По наблюдениям специалистов, есть семьи, где в ответ на любую проблему с уже имеющимися детьми берут нового ребенка. Иногда хочется спросить: не хотите ли сначала наладить ситуацию с уже взятыми? В итоге у семьи не хватает ресурса на всех детей.

Кровные дети часто реагируют на такую неугомонность родителей радикальным ухудшением поведения, чем возвращают взрослых, мечтающих об очередном приемном ребенке, на землю.

Например, кровная девочка 12 лет прямо призналась психологу: если бы она стала лучше учиться, у нее вскоре появился бы седьмой братик. С появления в семье предыдущего приемного ребенка к тому времени прошло всего полгода. Сначала хотя бы появлялись маленькие, которых девочка легко опекала как родных, но в конце появился ее сверстник – ребенок в конкурирующем возрасте. На глубокий стресс кровной дочери мама не обращала внимания: «как это сделать перерыв в опеке и дать дочке отдохнуть? Пока мы молодые, мы можем спасти из системы еще несколько», – рассуждала она.

Риск пятый: неоправданные ожидания и роли

Пожалуй, очевидно: если приемного ребенка берут, переживая горе по умершему кровному, или возлагая на него некие надежды (не обязательно огромные, ребенок не обязан оправдывать вообще никакие) – это рискованная ситуация. Специалисты школ приемных родителей и опек, по замыслу, должны распознавать такие ситуации «на входе», но получается не всегда.

Например, если ребенка берут взамен умершего, приемный сначала помогает пережить горе, а затем попадает в ситуацию обвинения за то, что он живет, а родного ребенка нет на свете. Даже если речь не идет о замещении умершего ребенка, приемный ребенок с инвалидностью может не оправдать надежд по реабилитации и развитию – и это приведет к риску возврата.

Риск возврата в детский дом любого ребенка, в том числе здорового, также повышается, если ему пытаются усвоить недетскую роль. Если родители, в том числе приемные, относятся к ребенку именно как к ребенку, он может быть слабым, капризным, может ошибаться и т.п., и это не разрушит их картину мира. Ребенок требует защиты, любви, он еще не управляет своими эмоциями – это нормально.

Однако случается то, что называется «партнерским замещением», ребенка берут не как ребенка, а как друга или товарища. Например, сравнительно молодая мама берет в опеку подростка и не ждет, что он станет ей сыном, а хочет стать ему другом.

«Боже упаси вас дружить с ребенком – он не может дружить! – предупреждает Наталья Степина. – Дружба означает равенство и ответственность двух сторон. Он будет вас испытывать, бесконечно провоцировать, устраивать истерики “любишь-не любишь”. Попытка выстроить партнерские отношения обречена на провал».

Бывает «несовпадение языков любви»: ребенок выражает привязанность не теми способами, которых ожидают родители. Был случай, когда мама взяла двухлетнюю девочку (сейчас ей уже 14) и все годы говорила: «Она меня не любит, она холодная, она не дает мне тепла». При этом у ребенка сформировалась абсолютная привязанность к маме. Но на открытку на английском языке с текстом «Я люблю свою маму» мама реагировала: «Сразу видно, что у тебя двойка по английскому». Ребенок не знал, как проявить тепло, и вряд ли специалисты в этом случае должны были помогать ребенку, а не маме.

Риск шестой: «в нашей семье такого быть не может»

Бывает, что родители относятся к поступкам ребенка (каким-то словам или, например, воровству) как к разрушающим базовые ценности семьи (сам ребенок ничего разрушить не может, это вопрос отношения – в другой семье те же поступки не вызвали бы такой острой реакции).

Например, в семье трое приемных детей. Старшего забрали из школы на экстернат и не отдали в спорт, хотя ему надо было тратить энергию и получать адреналин, зато поручили забирать из школы двух младших. Сначала дети в школе стали выуживать, что плохо лежит (выудили как минимум семь сотовых телефонов), из дома увели внушительную сумму денег и проиграли их на автоматах.

Когда все это вскрылось, прекрасная, обладавшая значительными ресурсами для воспитания детей семья была в непередаваемом шоке. «Он все в нас растоптал, а мы так его любили и так ему доверяли. В нашей семье никогда не было воров, разное было – свои мальчики тоже были не ангелы, но никогда и никто среди близких ничего не украл», – плакали они. Мама собрала чемоданы, собралась вести всех троих детей в опеку, но позвонила специалисту из ресурсного центра. Оперативная реакция психологов позволила не допустить импульсивного заявления в опеке (которое очень трудно вернуть назад), постепенно в семье произошло примирение.

Дело не в воровстве как таковом, а в реакции родителей. Часто возврат происходит в случае сексуализированного поведения ребенка. Например, ребенок неполных пяти лет, вышедший из семьи, где при нем мама занималась проституцией, не понимая, как окрашены эти действия, занимался публичной мастурбацией уже в первые месяцы после попадания в воцерковленную семью. Мама не могла этого выносить: говорила, что он делает это специально, чтобы вывести ее из себя, зная, как ей противно и плохо от этого. «Какой он подлый! – говорила она о ребенке в 4,5 года. – Он меня этим оскорбляет как женщину, я все могу простить, а подлости не могу».

К счастью, эта семья часто обращалась к специалистам, и со временем они развернулись лицом к ребенку, полюбили его всей душой, сейчас уже взяли второго ребенка (старшему сейчас семь).

Седьмой риск: родители-травматики

Наталья Степина не сторонник теории, что все приемные родители и помогающие детям специалисты – люди, пережившие детские травмы или «изживающие внутреннее сиротство». Однако риск, что травматики окажутся среди приемных родителей, не ниже, чем что они окажутся среди любой выборки людей. В таком случае важно, чтобы помогающие специалисты вовремя распознали родительскую травму и при угрозе возврата в детский дом работали не столько с ребенком, сколько со взрослыми.

Информация взята с сайта https://www.miloserdie.ru/article/7-riskov-priemnoj-semi-pochemu-detej-vozvrashhayut-v-detskie-doma/

Читать далее «А потом мы отвели его обратно в детский дом»